За Вѣру Святую, за Землю Русскую, за Бѣлаго Царя

Иван Сергеевич Шмелев.

Рубеж

  В начале осени 36 года мне довелось посетить древний русский край, отрезок Псковщины, и ныне русский до глубочайших корней, но включенный игрой судьбы в пределы эстонские: побережье Чудского и Псковского озер. Городище, Изборск, Печоры... Много я вынес из этого посещения: и радостного, и горького. Видел Россию-Русь. Она была тут, кругом, в проселках, в буераках, деревеньках, в песнях, в голых полях, в древних стенах Изборска, в часовенках столбушках у перекрестка дорог, в глазах любопытной детворы...— о, эти глаза узнаешь из тысячи глаз! — в благовесте, в березах, в зорях. Помню, первое ощущение, что я здесь, что это земля — родная, испытал я на ощупь, еще ничего не видя. Поезд пришел в Печоры. Было поздно, глубокий вечер. Я сошел с вокзального приступка и споткнулся: площадь у станции замощена булыжником, и я разучился ходить по нему. Этот толчок земли так все и осветил во мне, и я сразу узнал осенний воздух родного захолустья,— вспомнил. И стало родное открываться — в лае собаки из темноты, в постуке — где-то там — телеги, в окрике со двора бабьим визгливым голосом — «да черти, штоль, тебя окаянного, унесли... Мишка-а?», в дребезге подкатившего извозчика. И стало так покойно, укладливо, уютно на душе и во всем существе моем, будто все кончилось и теперь будет настоящее.

  Трудно все это выразить словами, и не об этом хочу сказать. Из поездки в Псковщину самым острым во мне осталось — странное чувство рубежа, впервые испытанное мною

  Туманное утро, холодновато, зябко. Автомобиль выбирается из проселочных буераков на шоссе. Шоссе старинное — тракт: Санкт-Петербург — Псков — Рига, ровное, как стрела. Машина идет странно, все вертится справа налево, и опять направо, и опять налево. Что такое? «Фортификация»,— говорит парень, за шофера. Что?! «Чтобы задержать наступление врага! — мотает он головой ко Пскову.— Он и задержится, дорога-то перерыта канавками, то с этой стороны, то сажен пять с другой... задержится... а его они будут из пулеметов поливать... последнее слово военной фортификации...» Говорит без усмешки, кажется. И открывается, наконец: «А покуда, мокрая погода, килек напустят в канавки, все-таки доходишка». А я думаю: «Вон что... сознание превосходства в парне». И вспоминаю вчерашний разговор с дедом на завалинке двухсотлетнего дома, срубленного из корабельного леса, времен Петра: «Он мне ласково говорит... ихний... празиден, называют его так... ты, старик, не бойся меня... А я ему говорю: «а чего мне тебя бояться? я самого царя не боялся, хлеб-соль подносил... а тебя я буду бояться! в пинжаке — бояться! А ты скажи чинам твоим, зачем не велят робятам по-нашему петь в трактире? чего они наших песнев боятся? ты им накажи, стро-го... Как сами пьяны напьются, наши песни кричат бестолку, а нашим сапожникам в трактире не велят играть, а? Пусть наших песнев не боятся».

  В полуверсте от рубежа — караульный дом. Не совсем охотно дается разрешение на посещение «границы». Строгое предписание: не говорить с красными пограничниками, «не раздражать». Рубеж. Кустики, болотца — по ту сторону; с этой стороны — те же кустики, и у самой проволоки сторожевая вышка. Там часовой, в зеленом. Русского языка не понимает, по-немецки может. Я не верю: здесь не раз за день проходят советские, попарно, переговариваются: часовой должен понимать по-русски, вслушиваться, о чем разговор. Входим на вышку. Неожиданно говорю: «Дайте мне взглянуть в ваш...». Часовой снимает с шеи полевой бинокль, дает. Отлично понимает.

  Пустое поле, за грядкой кустиков, в стороне какие-то постройки,— там, говорят, комендатура. Гепеу. Были деревушки — снесли. Пустыня. Мертвая страна, но где-то тут... таится что-то,— такое во мне чувство. И оно вот-вот скажется, и я узнаю тайну. Меня влечет — туда. Я не могу стоять на вышке. Я хочу ступить, коснуться родной земли. Вот проволока, в пять рядов, на кольях,— все обычно. Пограничный столб, красное с зеленым, на утолщении выжжены серп и молот. Я подхожу вплотную, не слушая окриков эстонца, который может стрелять. Пусть стреляет. Там — только кустики, пустая боловатая дорога-стрела на Псков. Серо, пустынно там. И вдруг — луч солнца, из щелки в тучах, и вижу...— снежное яичко! — там, на конце стрелы. Оно блистает, как серебро. Он влечет к себе, сияньем. Это собор открылся. Блеснул оконцем, белизной стен, жестью. И — погас. Странное чувство — ненастоящего, какой-то шутки, которая вот кончится. Так я воспринимаю это заграждение, «предел пути». «Отойдите! — кричит эстонец по-немецки, по-русски все-таки не хочет! — Могут убить!».

  Я не ухожу. Это же шутка — и преграда, и пустота и «убить». Там — все мое, века мое, всегда мое. И оно, не мое, меня завет.

  «Смотрите... идет... вон, из кустов...— шепчет мне спутник и кричит:— Здравствуйте!» Я вижу солдата, в зеленой куртке, крепкого, статного, с медным загаром, с винтовкой за плечом. Он молча глядит на нас, выходит на дорогу. Бывало, отвечали бранью. Бывало, отзывались свысока: «Ну, как вы там, на вашем хуторе, живете?» Все, что вне их,— лишь хутор, мелочишка, так. Я пытливо жду, что будет. Солдат оглядывается на Псков, вынимает из кармана куртки... чистый, белый платок и трижды машет нам. Что это, привет? Да, несомненно. Круто повертывается и четким солдатским шагом уходит туда, на Псков. Должно быть, смена караула, полдень.

  Мы смотрим, долго смотрим. Он все уходит, все мутнеет, этот солдат зеленый. Идет на Псков, к собору, укрывшемуся в мутной дали. Сквозь сеточку дождя ли, слез ли...— белеется дорога, как стрела, кусты, болотца, рябина в гроздьях, дымок... тяжелые вороны или грачи полетывают над полями...— все мое, родное. Откуда же рубеж, что за рубеж? Там Псков, соборы, давнее мое, святое... И здесь, за мной, со мной, мой, давний, крепость-монастырь. Изборск, Печоры, дед, детские глаза, родные песни, булыжники...— спотыкнулся! — все кругом дышит знакомым, родным, моим. Мой воздух, древние мои поля, родимые. Рубеж...— сон, наважденье, шутка? И горечь, горечь.

    Апрель, 1940 Париж